Мои терапевтические встречи с Арнхильд Лаувенг

Все началось с книг. Мои две маленькие книжечки Арнхильд густо обклеены мятыми закладками с пометками карандашом – открытиями, заметками, надеждами, потрясением, а иногда – и со словами, которые не принято произносить вслух приличным людям. Тогда мы встретились впервые. Я была поражена, о каких тонких и глубоких вещах говорит эта женщина. Мы знаем, что Арнхильд Лаувенг впервые была направлена в психиатрическую лечебницу с диагнозом шизофрения в 17 лет. Она провела около 7 лет своей жизни в больнице. Последний раз Арнхильд госпитализировали в 26. На сегодняшний день она полностью победила болезнь, получила образование в университете Осло, кандидат психологических наук и практикующий клинический психолог. И вот с этим человеком мне посчастливилось встретиться. 

В Николаевских Прудах, на семинаре с Арнхильд, я не раз задавала себе вопрос – где эта грань между болезнью и здоровьем? Уже подростком, в самом начале болезни, Арнхильд задавалась такими вопросами, на которые не каждый взрослый знает ответ, а чаще всего и просто убегает от них, как от чумы. А Арнхильд на них дает ответы. 


На второй день семинара в Беларуси, услышав о том, что отец Арнхильд умер, когда та была еще очень маленькой и Арнхильд ужасно боялась, я рассказала ей о своем сне. Сон снился мне с самого детства и всегда повторялось одно и тоже. Будто Вторая мировая, я лежу на поле боя, вокруг - тела убитых, воронки, взрывы и фашисты, с автоматами наперевес, ходят между трупами и добивают раненых. Я изо всех сил вжимаюсь в землю, задерживаю дыхание и закрываю глаза, чтобы меня приняли за мертвую и прошли мимо. На этом сон обрывается. Слушая Арнхильд на семинаре, я вдруг поняла, что это - о страхе смерти, о страхе быть живым. Ведь если я не жила, то не могу и умереть – «Может, если я буду делать вид, что меня нет, то, возможно, смерть пройдет мимо меня?» И я задумалась - возможно, так я и живу в своей реальной жизни – невидимкой, незаметной, не проявляясь, затаив дыхание?


И на следующий день я задала этот вопрос: «Арнхильд, скажите, как пережить смерть?» Она выслушала сон, улыбнулась, и говорит: «Я знаю, почему ты спросила это у меня. Когда умер мой отец, я встретилась со смертью с глазу на глаз. И да, смерть - это действительно страшно. Она есть и это нас пугает. Но жизнь - она одна и она - конечна. Это – твой выбор. Только ты сама решаешь, ты выбираешь, как прожить отведенное тебе время.»


Сейчас на моих книжках, кроме помятых закладок, аккуратными буковками выведено пожелание и подпись, сделанные рукой Арнхильд. И я беру эти книжечки, как тех медвежат, которыми обмениваются доктор и пациенты из рассказов Арнхильд – как символ любви и привязанности, чтобы помнить друг о друге и получать поддержку в трудные минуты.
Но книги Арнхильд – всегда со мной и я хочу поделиться своими встречами и с некоторыми персонажами книг «Завтра я всегда бывала львом» и «Бесполезен как роза».

 

Встреча I. О серости и драконьих яйцах


«Мир стал сплошь серым, в чувственных восприятиях царила путаница, и я не знала, как мне быть с конфликтом между «хорошей ученицей» и «живой жизнью». Моя роль была для меня настолько тесна, что вся душа была от этого в ссадинах, но я не знала, что с этим поделать. Я рисовала драконов.»  И Арнхильд рассказывает про серию своих картин – сначала ледяная принцесса идёт по мрачному зимнему лесу, полному диких существ, но никто из них не глядит на принцессу. На следующей картинке принцессу проглотил золотой огнедышащий дракон. Дальше дракон высиживает большое яйцо, а на четвертой картинке яйцо треснуло и из него выходит огненно-красная принцесса, все улыбаются. Лес все такой же мрачный и холодный, но принцесса теперь стала чужой в нем и звери это заметили, они нападают на нее. «На принцессе уже нет ледяной защиты, она стала живой и ранимой, поэтому ей угрожает большая опасность, ее могут сожрать. И тем не менее, я записала в своем дневнике: «Чего бы мне это ни стоило, я не хочу умереть, пока не перепробую все краски из моего набора, я не желаю прожить пастельную жизнь.»»


Ровно накануне перед этим я сидела и жаловалась психотерапевту о том, что живу, как будто в глиняной оболочке – есть где-то глубоко внутри я, неизвестная и настоящая, и есть снаружи – глиняная копия меня. Точно повторяющая мои черты, но в то же время – мертвая, неживая и насквозь фальшивая. Как будто не могу вдохнуть полной грудью, не живу на полную. Как та ледяная принцесса - в невидимом стеклянном замке. 


Арнхильд в своих рисунках еще в самом начале болезни предвидела все, что с ней произойдет – удушливую роль и серость, лес с волками, болезнь-испытание и перерождение. Как будто какой-то универсальный сценарий, жизненный квест, который необходимо пройти, чтобы обрести в себе Живую, огненную Принцессу. Какое испытание необходимо пройти каждому из нас, чтобы переродиться в себя Живого? Что надо понять, пережить, испытать? Нужно ли так тяжело страдать, чтобы дойти туда? Как внутренне вырасти или переродиться нужно, чтобы понять это? Пока эти вопросы остаются для меня без ответов, но, говорят, наличие вопроса – это уже первый шаг.

 

Встреча II. Капитан.


«Капитан есть капитан. Капитаны отдают приказы. … Он сказал, что не надо больше думать о том, нравлюсь ли я другим людям и хотят ли они дружить со мной или нет, и что мне незачем больше ломать себе голову над тем, чего я хочу и какой мне надо быть. Все это он возьмет на себя. И он пообещал, что никогда меня не покинет. Я должна только верить в него и делать все, как он скажет. Я так и поступила. Это оказалось совсем нетрудно, во всяком случае, поначалу. «Тебе бы надо побольше поработать над этим заданием», - говорил Капитан. И я переписывала задание еще раз. «Пока это еще не очень хорошо. Перепиши еще раз!» Я верила ему. И я переписывала задание еще раз, отыскивала в справочнике новые факты и исправляла план сочинения. «Нехорошо, - говорил Капитан. –Ты, видно, совсем дурочка. Но тебе повезло, что у тебя есть я и что я тебе помогаю. Перепиши задание еще раз, только теперь как следует!» Но у меня больше не было сил, я совсем замучилась, а времени уже было четыре утра, и ведь задание было совсем простое, и я его уже трижды переделывала, и над ним совершенно незачем было столько работать. «Ты не только глупа, но еще и ленива!» - говорил Капитан.»


Ничего не узнаете? Сколько раз в день я ругаю себя за то, какая я нерадивая мать, какая я ленивая, какая я эгоистка, как мало я сделала за сегодня, как плохо я сделала и в том же духе до бесконечности? Для себя Капитана я называю Критиком в своей голове. А иногда и похуже – Насильником. Это часть меня, которая заставляет обесценивать то хорошее, что есть в  жизни, мои достижения, мои радости. Это то, что рисует в голове разные ужастики по поводу того, как относятся или могут относиться ко мне другие люди, что может плохого случится или уже случилось. Это то, что заставляет истязать себя работой до изнеможения, то, что рисует злобные картинки и заставляет оглядываться на мнение окружающих.  У Арнхильд Капитан морил голодом, бил ее и говорил с ней, но не то же ли делает с нами внутренний критик, хоть мы и не слышим никаких внешних голосов? 


«Он указывал мне на все допущенные мною ошибки и требовал, чтобы я все больше ограничивала себя в питании и сне. Он был со мной неотступно. В голове у меня все время стоял его крик, от которого никуда невозможно было укрыться, чтобы, подумав на свободе, понять всю нелепость его требований. Поэтому я просто выполняла его приказания, так как дошла до такого изнурения и до такого расстройства сознания, что я не могла уже ясно мыслить. Впоследствии я поняла, что эти симптомы носят самовоспроизводящийся характер. Работая так много и давая себе так мало отдыха и сна, я сама только усиливала риск возникновения галлюцинаций и уменьшала свою способность подойти к ним иначе, с более конструктивных позиций.


В одной из двенадцатишаговых программ различают три части психики: «внутренний ребенок» – эмоциональная часть Я, уже упомянутый «критик» – насильник в голове и «любящий родитель» – та часть психики, которая отвечает за принятие и безусловную любовь к себе. Арнхильд говорит, что Капитан носит самовоспроизводящийся характер, чем больше мы поддаемся ему, тем хуже становится. Одно из решений – банальное, но в то же время гениальное в своей простоте – критика надо выставить за дверь. Все. Не вступая в полемику, не оправдываясь, не ища доводы. За дверь. Точка. А потом – по-тихонечку взращивать в себе любящего родителя. Самому себя пожалеть, самому одобрить, самому подуть на место, где больно. 

 

Встреча III.  Розы и попкорн.


«Даже самый прекрасный розовый куст в январе становится похожим на кучу хвороста с растопорщенными шипами. Так уж устроены розы. Единственное, что нам нужно помнить, глядя на этот куст – в этот момент нельзя принимать важные решения или судить о его достоинствах. Потому, что роза, которая в зимнее время, казалось бы, так и просится в компостную кучу, летом может обернуться воплощением благоуханной красоты.»


Мы мечтаем, чтобы нас хвалили, одобряли, принимали. Нам хочется, чтобы нам уделяли внимание и нас любили. Иногда мы добиваемся многого в жизни, иногда – нет. Иногда мы достигаем своих целей – иногда нет. Сегодня я распечатала детские лабиринты и развивалки и чувствую себя супер-матерью стопятсотого уровня, а завтра у меня на кухне собралась гора немытой посуды, поджимают сроки незаконченной работы, и я целый день кричу на всех и вся, чувствуя себя худшей матерью в мире. Все мы люди, говорит Арнхильд. А у людей порой получается все как надо, а порой мы совершаем ошибки. И это – в порядке вещей. А чувство вины, которое нельзя искупить или исправить каким-то действием – это невротическое чувство, иллюзия. Его нет.


«Некоторые люди похожи 
На сырой попкорн.
Мелкий и жесткий.
Но стоит их разогреть, 
Как их уже не узнать!»

 

 Говорят, что в каждом из нас Богом заложено понимание Любви. Мы все знаем, как она выглядит, как это чувствовать себя любимым и что такое безусловная любовь. Когда я стала матерью, мне еще легче понять это. Я знаю, на что я готова ради своих детей. Я люблю их худыми и толстыми, веселыми и капризными, больными и здоровыми. И я вижу, как засвечиваются довольные искорки счастья в глазах дочери на слова «Я тебя люблю! Как хорошо, что ты есть!». Я понимаю, что такое «любящий родитель». По-настоящему любящий, без условий, любящий тебя любым. Но только вот СЕБЯ любить так - я не могу, у меня в голове один только критик бушует. А ведь это важно. Как бутон цветка не раскрывается без тепла, без поцелуев солнышка, без заботливой руки садовника – так и человек не раскроется под побоями Капитана. Я чувствую, как жестоко критикуя себя, такой же колючей, жесткой и контролирующей я стаю и для окружающих. 


Одна женщина рассказывала, как после четырех браков она поняла, что сначала ей нужно было выйти замуж за саму себя. И она пообещала себе любить себя в горе и в радости, в здравии и болезни, пока смерть не разлучит…


Именно так я понимаю любовь к себе. Важно любить себя. Важно позволять себе ошибаться. Важно прощать себе ошибки и любить себя маленького и себя взрослого, себя сильного и себя слабого… Любить так, как любили нас наши любящие родители, как мы любим собственных детей, как любит нас наш Отец. Мне кажется, что только тогда откроется подлинное Я, под теплыми лучами одобрения себя, поддержки и безусловной любви – оно раскроется и расцветет прекрасным цветком.

 

Встреча IV. Барон Мюнхгаузен, близость и Другие


С Николаевских Прудов у меня записаны в дневнике слова Арнхильд: «Невозможно самому себя за волосы вытащить себя из болота – как воздух, нужны Другие…» 


Арнхильд много рассказывала о своей маме, которая, не смотря на запреты врачей, встретила «буйную» дочь дома столом, сервированным лучшим фарфором в доме. Которая, не смотря ни на болезнь, ни на успех, всегда говорила одно и то же – «Я тебя вижу, Арни!» Она рассказывала о своей сестре, которая в самые жуткие времена, когда Арнхильд не выпустили праздновать Рождество, подарила ей бутылочку воды из озера – «пускай оно само к тебе пришло, пока ты не можешь к нему прийти, чтобы искупаться, как раньше», камушек с горы «чтобы засунуть его в башмак, потому что с ним обычно забываешь все остальные беды» и другие радостные «мелочи». 


 О докторе, которая сочла нужным поинтересоваться, почему плачет пациентка, а узнав, что из-за любви к дождю – отпустила во двор и позволила промокнуть до нитки. О другом лечащем докторе, которая не позволила привязать семнадцатилетнюю девочку к кровати и целую ночь с сиделкой руками удерживала Арнхильд, чтобы та не причинила себе вреда, когда ей было очень плохо. О почти незнакомых людях из сообщества, которые, узнав, что Арнхильд попала в больницу, навестили ее дома с букетом цветов…


В своем страхе людей и изоляции, в чувстве что я какая-то не такая, что «каждая букашка знает свое место в мире, один я живу как выкидыш» мне часто хочется отгородиться ото всех. Хочется думать, что я все смогу сама. Раз «я никому не нужна – то и мне никто не нужен». Очень страшно опускать свои дикобразьи колючки – а вдруг сделают больно? Порой кажется, что все, что нужно – это крепиться, со всем можно справиться в одиночку и больше никто тебе не нужен.


Перед встречей с Арнхильд в Беларуси была терапевтическая группа. И там, как никогда, стало ясно, что главное лекарство для исцеления – это близость. Да,  всегда есть риск – поверить, что тебя примут любя, а не оттолкнут, не сделают больно. И это тоже вопрос, на который нужно найти ответ – «Почему я вижу людей такими? Почему я воюю с ними?» Это выбор каждого – всю жизнь страдать, как знакомо и привычно, или вылезти из своей раковины и попробовать по-другому. Люди, которые смогли на группе сложить колючки, переключиться со своей боли на другого и сделали шаг навстречу, потом делились тем, что с ними произошло: «помогая другим – стало легче и мне», «Люди прояснились, мир прояснился», «Посветлело», «Черпаю силы в помощи другим», «Благость».
Невозможно самому себя за волосы вытащить из болота. Нам, как воздух, нужна близость с Другими.

 

Встреча V. Заключительная. Свечи, овцы и прямоугольник.


«Мрак, мрак декабря.
Чернота утра,
Чернота в сердце, 
Больничная белизна.

И тут они вереницей вошли,
В белых простынях, дети больничного садика,
С блестками в волосах,
С электрическими свечками
И с пряниками в серебряных корзинках
Из молочных пакетов.

«Дитя родилось в Вифлееме» запели дети,
Ну и что? – подумала я,
Глядя на погасший огонек
В руках одной девчушки.

Сперва она ткнулась к звездоносному мальчику справа,
Нагнув свечку лампочкой к лампочке. Тщетно.
Затем ткнулась к мальчику слева,
Свечой к свечке, лампочкой к лампочке,
И вдруг – ее огонек загорелся!

Батарейка, поди расшаталась,
Подумала я.
Но тут они запели новую песню:
«В оконце каждом огонек»
И я посмотрела в ее глаза.

В них мерцал огонек 
Веры, который она держала в руке.
И я подумала: Быть может,
Быть может и нынче свет из окошек льется.
Потому что ведь трудно
О чем-то сказать: «Невозможно!»
Когда малютка тебе доказала,
Что возможно решительно все.»

 

Арнхильд рассказывает историю, как дети из больничного садика, мелькая пятками в не слишком чистых чулочках, пришли поздравить пациентов с Рождеством. В руках они держали электрические лампочки-свечи. У трехлетней девочки свеча погасла, и она зажгла ее от лампы соседа, ничуть не удивившись произошедшему. История о том, что чудеса порой случаются. Они приходят незаметно и обыденно, так, что если не присмотреться, то их и не увидеть. «Если  бы не твердая и непоколебимая вера девчушки в то, что лампочку можно зажечь, прикоснувшись ею к другой лампочке, она бы не стала даже пытаться. И у нее бы не загорелся огонь.» 


А еще это о том, что порой мы бьемся над чем-то и падаем в изнеможении и тогда, когда уже сдаемся в бессилии и просим о помощи – приходит Тот, кто дает мгновенно и в избытке, Тот, у кого всего изобилии. «И не кончится. И никто не отнимет.»


Арнхильд рассказывает, о словах из Библии, поразивших ее: «Потерявшуюся (овцу) отыщу и угнанную возвращу и пораненную перевяжу, и больную укреплю, и жирную, и сильную буду оберегать; буду пасти их по правде». Это означало для Арнхильд «Чтобы ты ни делала, это не так уж важно. Ты все равно любима.» Эти слова несут в себе милость, радость от того, что ты нужна и тебя любят любой, и слабой, и сильной. 


Я в своей жизни часто рисую себе Бога наказывающим, проверяющим, справедливо-жестоким. Но я знаю, что это неправда. И как хорошо верить, что, когда со своей стороны ты уже сделал все, что от тебя зависит, есть Кто-то, на кого можно положиться и сказать: «Я сделала все, что могла, дальше – Ты. Помоги мне, пожалуйста».
А закончить свой рассказ я хочу теми же словами, какими Арнхильд закончила свой в Николаевских прудах.

 

«Не то важно, чтобы никогда не падать.
Важно каждый раз вставать.

Не то важно, чтобы никогда не переживать.
Важно выжить.

Не то важно, чтобы тебя никогда не предавали.
Важно, чтобы любили.

Не то важно, чтобы никогда не плакать.
Важно не разучиться смеяться.»
 

Однажды Арнхильд закрыли в изоляторе со связанными руками и запретом говорить с ней санитаркам на два с половиной месяца. И тут один из санитаров нарушил запрет и начал с ней говорить. Он взял лист бумаги, нарисовал посредине большой черный прямоугольник, протянул его Арнхильд, дал красок и попросил ее закончить рисунок. Зажав кисть между двумя перебинтованными ладонями, Арнхильд стала разрисовывать лист алыми кругами, серыми прямоугольниками, золотистыми полумесяцами и кружочками весеннего зеленого. Когда она «закончила, весь лист был заполнен красочными формами, а черный прямоугольник превратился в часть единого узора». Санитар посмотрел и сказал: «Я испортил тебе весь лист, Арнхильд, сказал он. - Я нарисовал в самой середине большой черный прямоугольник, так, что он все испортил, причем нарисовал тушью, чтобы ты не могла его стереть. Он по-прежнему тут, но ты нарисовала вокруг него узор и он стал частью узора. Он перестал быть таким безобразным и ничего не разрушает. Он стал естественой частью красочного целого. И тебе ничто не мешает сделать то же самое со своей жизнью.» 


Так Арнхильд и поступила. И так может сделать каждый из нас. К слову сказать, в своих снах я больше не прикидываюсь мертвой. Теперь я юлю, паясничаю, выглядываю, хитро улыбаюсь и прячусь. Еще недостаточно сильная, но уже и не невидимка. Возможно, однажды, я смогу встать в полный рост или сделать что-то еще. Не знаю. Потребуется время и труд. Но одно знаю точно – я хочу использовать все краски из своего набора!